Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и наступления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с критикой даже со стороны людей, которые ранее публично воздерживались от подобного. Многие впервые с начала крупномасштабной войны России против Украины всерьез задумались об эмиграции. Старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая считает, что режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола. Усиление контроля над интернетом, за которое, по данным СМИ, отвечает ФСБ, вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты. Ниже — пересказ ее анализа.
Крушение привычного цифрового уклада
Оснований полагать, что у нынешней системы власти нарастают серьезные внутренние проблемы, накопилось много. Общество давно смирилось с постоянным увеличением числа запретов, но в последние недели ограничения вводятся столь стремительно, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. И главное — они все сильнее затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия жители страны привыкли к относительно эффективной цифровизации: при всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она обеспечивала быстрый и удобный доступ к множеству услуг и товаров. Даже первые военные запреты почти не разрушили эту привычную среду: заблокированные Facebook и Twitter и без того не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров просто перераспределилась — из WhatsApp многие переместились в Telegram.
Однако за считаные недели привычная цифровая реальность начала стремительно рассыпаться. Сначала появились продолжительные сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, пользователей стали вынуждать переходить в госмессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение принялось пропагандировать «цифровой детокс» и преимущества «живого общения», но эта риторика плохо сочетается с образом глубоко цифровизированного общества, которое привыкло к постоянной онлайн‑связи.
Политические последствия этого курса до конца не ясны даже для самой власти, поскольку ужесточение цифрового контроля проводится в специфических условиях. Инициатива исходит от ФСБ, но полноценного политического сопровождения у нее нет, тогда как многие исполнители на более низких уровнях управления сами критично относятся к происходящему и не скрывают сомнений в целесообразности выбранного курса. Над всем этим — президент, который мало разбирается в технических деталях, но одобряет предлагаемые меры, не вникая в нюансы.
В итоге ставка на форсированные интернет‑запреты сталкивается с осторожным саботажем в бюрократической системе, с открытой критикой даже со стороны лоялистов и с растущим недовольством бизнеса, иногда переходящим в панические настроения. Дополнительное раздражение вызывают регулярные и масштабные технические сбои, когда вчерашние рутинные действия — например, оплата банковской картой — внезапно становятся невозможны.
Кто именно несет ответственность за происходящее, еще предстоит разбираться специалистам, но в глазах рядового гражданина картина выглядит однозначно мрачно: интернет не работает, видео не отправляются, звонки не проходят, VPN постоянно «отваливается», банковской картой нельзя заплатить, а снять наличные тоже не всегда получается. Сбои со временем устраняют, но ощущение нестабильности и тревоги никуда не девается.
Волнения нарастают всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос даже не в том, сможет ли власть сохранить формальную победу — с этим проблем не ожидается. Гораздо сложнее обеспечить «ровное» голосование без серьезных сбоев в условиях, когда официальный нарратив плохо контролируется, а инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, при всей их заинтересованности в продвижении MAX и использовании его в служебных и политических целях, привыкли к автономному Telegram — с его разветвленными информационными сетями и негласными правилами игры, выстраивавшимися годами. Именно там происходила основная электоральная и информационная коммуникация.
Госмессенджер MAX, напротив, практически полностью прозрачен для спецслужб, как и вся информационно‑политическая активность в нем, тесно переплетенная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов использование такого инструмента означает не просто координацию с силовиками, но и резкий рост собственной уязвимости перед спецслужбами.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение силовиками внутренней политики — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не отдельные подразделения ФСБ. И там, несмотря на традиционное недоверие к иностранным интернет‑сервисам, все сильнее раздражены тем, как именно спецслужбы ведут с ними борьбу.
Кураторов внутренней политики беспокоит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять развитием событий. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, принимаются в обход их участия. Ситуацию усугубляет неопределенность в военных планах Москвы в отношении Украины и непонятные дипломатические маневры — это лишь добавляет нестабильности.
Как готовить избирательную кампанию, если очередной сбой связи способен за сутки перевернуть общественные настроения, а также непонятно, будут ли выборы проходить на фоне активной фазы войны или объявленного мира? В таких условиях неизбежно усиливается ставка на административное принуждение, а вопросы идеологии и нарративов уходят на второй план. Вместе с этим сокращается и влияние политического блока.
Война дала силовому аппарату новые аргументы в пользу ужесточения контроля — все можно обосновать необходимостью защиты в самом широком понимании «безопасности». Но чем дальше заходит этот курс, тем заметнее, что он начинает подрывать безопасность более конкретную и осязаемую. Ради защиты абстрактных интересов государства жертвуют безопасностью жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновничьего аппарата.
В угоду цифровому контролю отключают каналы связи, через которые люди получают жизненно важные оповещения, включая предупреждения об обстрелах. Проблемы со связью создают препятствия даже для военных, которым нужна стабильная передача данных и координация. Малый бизнес, зависящий от рекламы и продаж в интернете, нередко оказывается на грани выживания. Даже задача обеспечить пусть и несвободные, но убедительные выборы, напрямую связанная с устойчивостью режима, отодвигается на второй план по сравнению с желанием установить максимальный контроль над интернетом.
Так возникает парадоксальная ситуация: не только общество, но и значительная часть самой государственной системы начинает чувствовать себя менее защищенной именно из‑за того, что государство бесконечно расширяет инструменты контроля для отражения гипотетических будущих угроз. После нескольких лет войны в системе не осталось полноценного противовеса ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного одобрения действий силовиков.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовые структуры получили карт‑бланш на новые ограничения, но одновременно демонстрируют его оторванность от цифровой сферы, нежелание разбираться в деталях и вникать в реальные последствия принятых решений.
Режим без противовесов
При всем доминировании силовых структур российский политический механизм институционально во многом сохраняет довоенную конфигурацию. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономический курс, крупные корпорации, обеспечивающие наполнение бюджета, и внутриполитический блок, расширивший свои полномочия за пределы страны после перераспределения полномочий в пользу администрации. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих игроков и нередко в прямом противоречии с их интересами.
Отсюда — принципиальный вопрос: кто кого подомнет. Нынешний конфликт подталкивает ФСБ к еще более жесткой линии. Сопротивление элиты провоцирует усиление давления, стимулирует силовиков удвоить усилия по перестройке системы под собственные нужды. На публичные возражения лояльных комментаторов и политиков, по логике репрессивной машины, последует новый виток преследований.
Дальше многое зависит от того, приведет ли это к еще более серьезному сопротивлению внутри элит и справятся ли спецслужбы с таким вызовом. Неуверенности добавляет растущее впечатление, что глава государства стареет, не знает, как ни завершить войну миром, ни добиться решительной победы, плохо представляет себе реальные процессы в стране и не желает вмешиваться в работу «профессионалов» из силового блока.
Сила лидера долгое время была главным ресурсом системы. Но если он становится слабым, то перестает быть нужен всем — включая силовиков. На этом фоне борьба за новую архитектуру воюющей России входит в активную фазу, а внутренний раскол элит, усиленный конфликтом вокруг контроля над интернетом, становится одним из ключевых факторов будущей политической турбулентности.
Татьяна Становая
