Война в Иране показала ограниченность влияния России и зависимость Кремля от внешних игроков

Военный кризис вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, показав реальные масштабы российского влияния на международные события.

Российский президент Владимир Путин практически не фигурировал в дипломатических усилиях по урегулированию конфликта вокруг Ирана, ограничиваясь редкими заявлениями без заметных последствий. Это наглядно демонстрирует реальное состояние влияния Москвы, резко контрастируя с воинственной риторикой наиболее громких кремлёвских спикеров.

Ситуация вокруг Тегерана закрепила представление о современной России: несмотря на жёсткие заявления, страна фактически превратилась в державу второго порядка, на которую события воздействуют сильнее, чем она воздействует на них. Россия по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые мировые сделки и принимаются судьбоносные решения.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев активно использует жёсткие выпады в адрес западных союзников на фоне напряжённых отношений с США, с которыми он пытается обсуждать переформатирование диалога Вашингтона и Москвы и пути завершения войны в Украине.

Так, он утверждал, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях Дмитриев называл Кира Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Аналогичную линию, но в ещё более грубой форме, проводит заместитель председателя Совета безопасности Дмитрий Медведев.

Смысл подобной риторики прозрачен: возвысить Вашингтон как ключевого адресата, принизить Лондон, Париж и Берлин и использовать любые трения внутри НАТО. Однако реальные факты, касающиеся положения самой России, выглядят куда менее выигрышно.

Аналитики Центра Карнеги Россия — Евразия отмечают, что страна «превратилась в экономически безнадёжный случай», застряв в дорогостоящей и затяжной войне, от последствий которой общество может так и не оправиться. Исследователи Института безопасности ЕС описывают отношения России и Китая как глубоко асимметричные: Пекин обладает куда большей свободой манёвра, тогда как Москва играет роль младшего и зависимого партнёра.

При этом союзники по НАТО способны возражать США, что наглядно проявилось на иранском направлении, вызывало раздражение у американской администрации, но демонстрировало самостоятельность европейских столиц. Встать в столь же независимую позицию по отношению к Пекину Москва не может.

Европейская комиссия констатирует, что зависимость Евросоюза от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до 12% к 2025 году. Принятый в ЕС курс на поэтапный отказ от оставшихся поставок фактически лишает Россию главного энергетического рычага давления на Европу, действовавшего десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на европейские столицы выглядят скорее попыткой скрыть собственную уязвимость.

Пока в Москве пытаются говорить о слабости Британии, Франции и Германии, данные показывают обратное: Россия скована войной в Украине, зависима от Китая и стремительно теряет роль ключевого поставщика энергоресурсов для Европы. Громкие заявления не подтверждают силу Кремля — они лишь подчеркивают ограниченность возможностей страны.

Одним из наиболее показательных элементов последнего обострения вокруг Ирана стало то, что посредником при согласовании прекращения огня выступил Пакистан. Именно через Исламабад проходят основные дипломатические контакты, и он готовит следующий раунд переговоров. Россия при этом не находится в центре этих процессов даже тогда, когда её ближневосточный партнёр сталкивается с вопросами, затрагивающими основы его будущего.

Москва всё больше оказывается державой на обочине, а не незаменимым игроком. У неё недостаточно доверия и авторитета, чтобы играть роль кризисного модератора, и она превращается скорее в заинтересованного наблюдателя, чем в участника, определяющего исход.

Сообщения о том, что Россия якобы делится разведданными с иранскими силами для ударов по американским целям, не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне не потому, что подобные действия были бы невозможны, а потому, что они мало что меняют по сути. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что лишь подчёркивает неспособность сторон гарантировать друг другу реальную военную поддержку.

Главный аргумент в пользу влияния России в ходе иранского кризиса связан не со стратегией, а с деньгами. Доходы бюджета выросли за счёт скачка цен на нефть на фоне сбоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить ограничения на российские поставки. Речь идёт не о способности Москвы управлять конфликтом, а о выгоде от внешних решений и конъюнктуры.

До притока дополнительной выручки экспортные доходы стремительно сокращались, дефицит бюджета становился политически чувствительным, а расчёты показывали: благодаря войне в Иране налоговые поступления от нефти в апреле могут удвоиться и достичь примерно 9 миллиардов долларов. Для российской экономики это ощутимое, но краткосрочное облегчение.

Однако подобная прибыль не является признаком глобального лидерства. Случайное использование внешней ситуации — это не то же самое, что наличие устойчивых рычагов влияния. Страна, которая зарабатывает лишь благодаря изменению курса Вашингтона, выступает не творцом, а бенефициаром чужой политики. И подобная удача может так же быстро смениться новыми ограничениями.

Куда более серьёзный вызов для Кремля — ограничение свободы манёвра в отношениях с Пекином. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который даёт Китаю асимметричное стратегическое преимущество.

Пекин может скорректировать курс, если издержки сотрудничества с Москвой начнут расти. Россия же имеет намного меньше возможностей для давления: она зависит от китайских товаров и рынков, а также от экспорта нефти в КНР, который стал одним из ключевых источников финансирования войны в Украине на фоне западных санкций.

Подобная конфигурация опровергает прежние штампы о некой «антизападной оси», где Москва и Пекин считаются равноправными участниками. Россия в этой связке — более стеснённый и уязвимый партнёр. Это, вероятно, станет ещё очевиднее на фоне визита Дональда Трампа в Китай, перенесённого на середину мая, когда внимание Пекина будет сосредоточено на управлении отношениями с США — главным стратегическим соперником и партнёром одновременно.

Для Китая даже тесное сотрудничество с Москвой в итоге вторично по сравнению с необходимостью выстраивать предсказуемый баланс с Вашингтоном в вопросах Тайваня, Индо‑Тихоокеанского региона, мировой торговли и инвестиций. Внешние возможности России всё больше зависят от решений Пекина, а значит, страна действует в рамках чужого «потолка», а не формирует собственный мировой порядок.

При этом у российской власти по‑прежнему остаётся набор инструментов, позволяющих наносить ущерб противникам, пусть и не изменяя общий расклад сил. Москва способна усиливать гибридное давление на страны НАТО — от кибератак и попыток политического вмешательства до экономического принуждения и эскалации риторики, включая более откровенные намёки на ядерный потенциал.

Одновременно Россия может стремиться наращивать военное давление на Украину, пока продолжается очередное наступление и переговорный процесс фактически заблокирован, в том числе чаще используя новые виды вооружений, например гиперзвуковые комплексы. Кремль также способен углубить скрытую поддержку Тегерана, повышая для США цену вовлечённости в ближневосточный конфликт, но такой курс рискует разрушить любые частичные договорённости с американской администрацией по Украине и санкциям.

Подобные действия представляют собой серьёзную угрозу, но это скорее поведение «спойлера», чем великой державы, способной задавать дипломатическую повестку или добиваться желаемых результатов за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У российского руководства всё ещё есть определённые «карты», но это карты игрока со слабой позицией, который вынужден полагаться на блеф и локальные провокации, а не на способность диктовать общие условия игры.

На фоне войны в Украине и санкций по энергетическому сектору усиливается давление и на российскую нефтедобычу. Масштабные атаки украинских беспилотников по инфраструктуре уже привели к рекордному сокращению производства нефти в России. По оценкам аналитиков, в апреле добыча могла снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями начала года.

Если сопоставлять ситуацию с концом 2025 года, падение может достигнуть 500–600 тысяч баррелей в сутки. В условиях растущих военных расходов подобная динамика усиливает нагрузку на бюджет и делает страну ещё более зависимой от ценовой конъюнктуры и политических решений внешних игроков.

Дополнительный удар по российским интересам могут нанести и новые ограничения на передвижение граждан, участвовавших в боевых действиях против Украины. Обсуждается инициатива о запрете въезда в страны Евросоюза для таких лиц, которую предполагается вынести на рассмотрение Европейского совета. Если она будет одобрена, это станет ещё одним сигналом о долгосрочной изоляции и росте недоверия к России на международной арене.